В теплых ее садах выспевают сливы,
дом ее стороною обходят грозы,
в доме ее посуда из темной глины,
платья ее из хлопка, из льна, из шерсти,
ей говорят «ведь ты родилась счастливой»,
ей говорят «конечно, тебе все просто».
Ночью, укутав шкурой своей ослиной
ступни, она считает до шестью шесть и
снов никаких не видит. Соседка Мэри
всякий четверг приходит со скрипкой петь с ней,
ей говорит «ах, как у тебя спокойно»,
ей говорит «ах, мне бы такой порядок».
На ночь она всегда запирает двери,
в окна ее луна никогда не светит,
лето в ее садах золотой рукою
сыплет орехи. Осень седьмой год кряду
сносит цветные листья к ее порогу,
дарит рябину, астры и учит танцам,
ей говорит – «смотри, улетают птицы»,
ей говорит – «смотри, зарастают раны»,
ей говорит – «пойдем же, какой здесь прок быть?».
«Нет», - говорит она, - «я пока останусь.
Как же мне умирать, не успев родиться?
Как разглядеть его, не ослепнув раньше?»

Утро подходит молча, молча кладет на плечи толстовку,
ты собираешь сумку, ты молчалив и строг.
Я почтальон сегодня, я за тобой тороплюсь, постой же,
вот твои письма, герцог, что не успели в срок.
Вот наступает полдень, солнце твою щекочет макушку,
волосы выгорают, лошади просят пить.
Герцог, ты ищешь чуда, смотришь в глаза, дерешься, рискуешь,
только затем, чтоб память не сорвалась с цепи.
Каждый твой вечер, герцог – пляска стаканов, нотная повесть,
женщин тонки запястья, нравы их веселы.
Я машинист сегодня, я направляю к станции поезд,
вот твой билет, садись же. Тоньше любой иглы
ночь прошивает горло, ночь пришивает пальцы к окурку,
крепкое твое сердце, герцог, порой болит.
Будто бы вместо сердца там, у тебя, под прочною курткой,
вросшая в тело пуля - тридцать восьмой калибр.
Герцог, ты станешь старше, ты повстречаешь девушку-пряность,
ты ей расскажешь, сколько перевидал сторон,
ты будешь с нею честен. Я – в кабаке полковником пьяным,
сунувшим в твою руку мятых три сотни крон.
Так и бывает, герцог. Не попрощавшись, выйдешь к причалу,
спросишь у капитана, долог ли будет путь.
Где-то у края карты ты проживешь все песни сначала,
и
девушку-пряность в каждой ты сбережешь от пуль.

Перепутаны слова в твоей песне, голос твой охрип, лопнула струна.
Ты садишься рисовать, и чудесен твой эскиз простой, и тетрадь тесна.
Расплелась коса, на руках россыпью следы кошкиных когтей,
недопето лето, горька осень, а зима – брошенный вертеп.
Ты сшиваешь лоскутки – будет платье, будут рукава – шелк и органза,
невесомы и легки. И не сладить с песнями теперь, глубоки глаза:
мутною водою внутри поднялась тоска, нежность-немота.
Сосчитай до трех и смотри, пробуй расплескать, чувствуй, расцветай.
Безрассудная весна красит губы, пьет портвейн и ром, носит каблуки,
ты почти что влюблена, наглый, грубый, тянет в ночь апрель, кровь стучит в виски.
Восковой огарок в груди, выжжена гортань, сажа на губах,
в город твой стучатся дожди. Нежность-немота, слово-ворожба
отнимают твой покой, сон и силы, прячутся в кости, ломят и скребут.
Ты вдыхаешь глубоко – здравствуй, милый - выдохни тоску, выплесни, забудь.
Примеряй к себе тишину, выметай за дверь пепел и золу,
и поставь другую струну; раз не можешь петь – стало быть, целуй.

снился сегодня сон
был город, а в городе был, конечно, зоопарк, большой зоопарк в самом центре города. в зоопарке жил слоненок мраморного окраса и разговаривал с богом. он разговаривал в своем вольере с невидимым маленьким гостем, который на самом деле был богом, но никто об этом не знал, даже слоненок. слоненку больше не с кем было поговорить в своем большом зоопарке, где все вольеры были так велики, и до их обитателей было так трудно докричаться.
а потом в город приехали деловые люди с проектами и инвестициями, они хотели строить большой торговый комплекс, конечно, в центре города. но в центре города давно не было свободного места, разве только зоопарк, от которого оказалось очень выгодно и удобно оттяпать 80% площади под перспективное строительство.
слоненок смотрел, как сносят клетки и хозпостройки, и аквариум и серпентарий, и спускают воду в пруду, и думал, что нет ведь в городе другого зоопарка, и некуда будет переселить всех обитателей разрушенного, и куда же им всем деться теперь?
и невидимый гость, который был богом, спросил у слоненка:
- ты боишься?
- конечно, - ответил слоненок. – в городе нет другого зоопарка, а значит, для меня не найдется нового дома
- как ты думаешь, - спросил тогда бог, - есть ли на свете другие мраморные слонята?
- не знаю, - ответил мраморный слоненок. – я никогда о них ничего не слышал, я слышал о других золотистых фазанах, о других белых медведях, о других сумчатых кенгуру, но никогда ничего не слышал о других мраморных слонах. наверное, их нет, и я – единственный
- раз так, и ты – единственный мраморный слон, тебе нечего бояться, - сказал невидимый гость, который был богом. – к единственным в своем роде существам у бога – особенное отношение

Хлеб – он сухой, конечно, но руки пахнут маем. Я съем до крошки и станут лапы крепче.
Моя зима принимает вахту. Быстро вскипает чай. Земляничный запах вьется над чашкой. Можно укутать ноги старым пальто, глотать тишину и гладить умницу-пса.
Конечно, он знает много, запах его большой конуры мне сладок.
Свет стал холодный, тусклый, я, вероятно, слепну. Четыре шага от спинки кресла к двери в сырую явность, и где-то я там, сам же собою выгнан из мыслей тесных.
Ветер, конечно, громко свистит над домом, ветер холодный, бьется в стекло в окошке. Я буду рядом.
Голос мой стал надломлен: в горле застряла стужа. Зима роскошна – белым хвостом собольим смела следы, и не повернуть назад, не найти дороги. Вот мы остались: я и, седой как дым, мой пес. Он оскалит зубы, когда я дрогну перед лицом холодным, бледным ее. Такою ее не знает никто на свете: ведьма-весна-проказа в висках койота.
В сердце собачьем верность – слепая ведьма.